Неточные совпадения
Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся
на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать, кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро
дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам или хмурен, как сентябрь в последних числах,
глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.
Губернаторша, сказав два-три слова, наконец отошла с
дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно
на одном и том же месте, как человек, который весело вышел
на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными
глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
«Это слова… как будто Корделии!» [Корделия — младшая
дочь короля Лира из трагедии Шекспира «Король Лир» — олицетворение бескорыстной любви, верности и высокого понимания долга.] — подумал Обломов,
глядя на Ольгу страстно…
Анна Андреевна. У тебя вечно какой-то сквозной ветер разгуливает в голове; ты берешь пример с
дочерей Ляпкина-Тяпкина. Что тебе
глядеть на них? не нужно тебе
глядеть на них. Тебе есть примеры другие — перед тобою мать твоя. Вот каким примерам ты должна следовать.
Лежёня посадили в сани. Он задыхался от радости, плакал, дрожал, кланялся, благодарил помещика, кучера, мужиков.
На нем была одна зеленая фуфайка с розовыми лентами, а мороз трещал
на славу. Помещик молча
глянул на его посиневшие и окоченелые члены, завернул несчастного в свою шубу и привез его домой. Дворня сбежалась. Француза наскоро отогрели, накормили и одели. Помещик повел его к своим
дочерям.
В дверях гостиной встретили нас три новые явления: хозяйка в белом чепце, с узенькой оборкой, в коричневом платье;
дочь, хорошенькая девочка лет тринадцати,
глядела на нас так молодо, свежо, с детским застенчивым любопытством, в таком же костюме, как мать, и еще какая-то женщина, гостья или родственница.
Псаменит видел это и понял, что сына ведут
на смерть. Но так же, как и при виде
дочери, когда другие отцы плакали,
глядя на своих детей, он только потупился.
Что бабушка страдает невыразимо — это ясно. Она от скорби изменилась, по временам горбится, пожелтела, у ней прибавились морщины. Но тут же рядом,
глядя на Веру или слушая ее, она вдруг выпрямится, взгляд ее загорится такою нежностью, что как будто она теперь только нашла в Вере не прежнюю Веру, внучку, но собственную
дочь, которая стала ей еще милее.
И сама бабушка едва выдержала себя. Она была бледна; видно было, что ей стоило необычайных усилий устоять
на ногах,
глядя с берега
на уплывающую буквально — от нее
дочь, так долго покоившуюся
на ее груди, руках и коленях.
Часто,
глядя из окна
на улицу, Устенька приходила в ужас от одной мысли, что, не будь Стабровского, она так и осталась бы глупою купеческою
дочерью, все интересы которой сосредоточиваются
на нарядах и глупых провинциальных удовольствиях.
— Что ты все хмуришься, голубка моя?.. Что осенним днем
глядишь? — с нежностью спрашивал у
дочери Марко Данилыч, обнимая ее и целуя в лоб. — Посмотрю я
на тебя, ходишь ты ровно в воду опущенная… Что с тобой, моя ясынька?.. Не утай, молви словечко, что у тебя
на душе, мое сокровище.
На первой неделе Великого поста Патап Максимыч выехал из Осиповки со Стуколовым и с Дюковым. Прощаясь с женой и
дочерьми, он сказал, что едет в Красную рамень
на крупчатные свои мельницы, а оттуда проедет в Нижний да в Лысково и воротится домой к Середокрестной неделе, а может, и позже. Дом покинул
на Алексея, хотя при том и Пантелею наказал
глядеть за всем строже и пристальней.
Обобрали беднягу, как малинку, согнуло горе старика, не
глядел бы
на вольный свет, бежал бы куда из дому: жена воет не своим голосом, убивается;
дочери ревут, причитают над покраденными сарафанами, ровно по покойникам.
А встреча была что-то не похожа
на прежние. Не прыгают
дочери кругом отца, не заигрывают с ним утешными словами. Аксинья Захаровна вздыхает,
глядит исподлобья. Сам Патап Максимыч то и дело зевает и чаем торопит…
Бабушка же и тетушка ко мне не очень благоволили, а сестрицу мою любили; они напевали ей в уши, что она нелюбимая
дочь, что мать
глядит мне в глаза и делает все, что мне угодно, что «братец — все, а она — ничего»; но все такие вредные внушения не производили никакого впечатления
на любящее сердце моей сестры, и никакое чувство зависти или негодования и
на одну минуту никогда не омрачали светлую доброту ее прекрасной души.
Он был одинаково любезен и с матерью и с
дочерью, не искал случая говорить с одной Наденькой, не бежал за нею в сад,
глядел на нее точно так же, как и
на мать.
Алексей Андреевич снова обратился к Федору Николаевичу,
глядя, впрочем,
на его
дочь.
Глядя на эти группы, невольно подумаешь, отчего бы им не сойтись в этой деревянной
на валу беседке и не затеять тут же танцев, — кстати же через город проезжает жид с цимбалами, — и этого, я уверен, очень хочется сыну судьи, семиклассному гимназисту, и пятнадцатилетней
дочери непременного члена, которые две недели без памяти влюблены друг в друга и не имеют возможности сказать двух слов между собою.
— Да ведь ты сам знаешь, что она
дочь князя, — отвечал он,
глядя на меня с какою-то злобною укоризною, — ну, к чему такие праздные вопросы делать, пустой ты человек? Главное не в этом, а в том, что она знает, что она не просто
дочь князя, а законнаядочь князя, — понимаешь ты это?
Мне в утешение, что ль,
на мои слезы
глядя, аль чтоб родную
дочь даже совсем из воспоминания изгнать да к другому детищу привязаться?
Все мы так тогда думали. Он ждал
дочь всеми желаниями своего сердца, но он ждал ее одну, раскаявшуюся, вырвавшую из своего сердца даже воспоминания о своем Алеше. Это было единственным условием прощения, хотя и не высказанным, но,
глядя на него, понятным и несомненным.
И острослов направился своею лениво-перевалистою походкою к одной полной пожилой даме, которая, невзирая
на двух взрослых и рядом с нею сидящих
дочерей, все еще стремилась молодиться и нравиться, и разговаривая с людьми,
глядела на них не иначе как сквозь лорнет.
Старик стоял и
глядел на нее изумленно и недоверчиво, точно бы он и в самом деле не верил, что это
дочь его.
Несмотря
на близкое присутствие больной, гости и хозяева были довольно спокойны; а Висленев казался даже несколько искусственно оживлен и, не
глядя в глаза Синтяниной, все заводил речь о каком-то известном ему помещике, который благословил дочь-девушку за женатого и сам их выпроводил.
— Было время, — начал снова Николай Артемьевич, — когда
дочери не позволяли себе
глядеть свысока
на своих родителей, когда родительская власть заставляла трепетать непокорных. Это время прошло, к сожалению; так, по крайней мере, думают многие; но, поверьте, еще существуют законы, не позволяющие… не позволяющие… словом, еще существуют законы. Прошу вас обратить
на это внимание: законы существуют.
Доктор сердито поглядел
на меня, вздохнул и отошел. Я отдал общий поклон и направился к балаганам. Пробираясь сквозь густую толпу, я оглянулся и поглядел
на дочь мирового. Она
глядела мне вслед и словно пробовала, вынесу я или нет ее чистый, пронизывающий взгляд, полный горькой обиды и упрека.
Матвей ждал Дыму, но Дыма с ирландцем долго не шел. Матвей сел у окна,
глядя, как по улице снует народ, ползут огромные, как дома, фургоны, летят поезда.
На небе, поднявшись над крышами, показалась звезда. Роза, девушка,
дочь Борка, покрыла стол в соседней комнате белою скатертью и поставила
на нем свечи в чистых подсвечниках и два хлеба прикрыла белыми полотенцами.
Княгиня Васса Семеновна с истинно русским радушием встретила товарища будущего мужа своей
дочери. Княжна Людмила грациозно присела графу Свиридову. Он,
глядя на нее, не мог внутренне не сознаться, что князь Сергей Сергеевич отнюдь не пел ей вчера особенно преувеличенных дифирамбов.
Проводив
дочь в гимназию, Гуров отправился в «Славянский базар». Он снял шубу внизу, поднялся наверх и тихо постучал в дверь. Анна Сергеевна, одетая в его любимое серое платье, утомленная дорогой и ожиданием, поджидала его со вчерашнего вечера; она была бледна,
глядела на него и не улыбалась, и едва он вошел, как она уже припала к его груди. Точно они не виделись года два, поцелуй их был долгий, длительный.
— Испортили мне
дочь, — хрипит, и потащил её, шлёпая по лужам, а она, прыгая за ним
на тонких ножках, качается, как ветка около ствола, под ветром сильным. Жалко
глядеть. Что с ней будет теперь.
Огороды назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать и
дочь. Костер горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю. Вдова Василиса, высокая пухлая старуха в мужском полушубке, стояла возле и в раздумье
глядела на огонь; ее
дочь Лукерья, маленькая, рябая, с глуповатым лицом, сидела
на земле и мыла котел и ложки. Очевидно, только что отужинали. Слышались мужские голоса: это здешние работники
на реке поили лошадей.
Как теперь
гляжу на него; он прогневался
на одну из
дочерей своих, кажется, за то, что она солгала и заперлась в обмане; двое людей водили его под руки; узнать было нельзя моего прежнего дедушку; он весь дрожал, лицо дергали судороги, свирепый огонь лился из его глаз, помутившихся, потемневших от ярости!
Пастор начал обряд. Сначала венчали
дочь госпожи Грин, потом племянницу. Во время венчанья Александр Васильевич то и дело посматривал
на учителя, нахмурив брови, прищуриваясь,
глядел на его прическу, выставляя нос, нюхал воздух и поплевывал в сторону. Видно было, что модный фрак, духи и, в особенности, огромная прическа молодого щеголя произвели
на него неприятное впечатление.
— Мм… — промычал старик, одним глазом
глядя на гостя, а другим наблюдая за
дочерью. — Так, значит, твое теперь намерение — взбодрить такую агромадную фабрику, чтобы всем другим — гроб и крышка?
И вот мать и
дочь стоят рядом, не
глядя друг
на друга, вот глухо ударил бубен, они сорвались и летят вдоль улицы
на площадь, как две большие белые птицы, — мать в красном платке
на голове,
дочь — в голубом.
Со мной вместе живет мать моя, еврейка,
дочь умершего живописца, вывезенного из-за границы, болезненная женщина с необыкновенно красивым, как воск бледным лицом и такими грустными глазами, что, бывало, как только она долго посмотрит
на меня, я, и не
глядя на нее, непременно почувствую этот печальный, печальный взор, и заплачу, и брошусь ее обнимать.
Того и
гляди, чтоб какой-нибудь повеса не напроказил чего с
дочерью; а нынче молодежь так избаловалась, что ни
на что не похоже.
Княгиня все молча стояла и все
глядела на дверь, в которую вышла
дочь.
Марья Александровна была так озадачена неожиданным заключением Зины, что некоторое время стояла перед ней, немая и неподвижная от изумления, и
глядела на нее во все глаза. Приготовившись воевать с упорным романтизмом своей
дочери, сурового благородства которой она постоянно боялась, она вдруг слышит, что
дочь совершенно согласна с нею и готова
на все, даже вопреки своим убеждениям! Следственно, дело принимало необыкновенную прочность, — и радость засверкала в глазах ее.
— Князь, князь Облонский! — почти закричала графиня. — Представь себе, какой подлец! Так ухаживать и увлекать девушку, а потом делать предложение другой! — продолжала она, забывая, что последнее время Облонский не
глядел на ее
дочь.
— Боюсь; с первого раза, когда он посватал
дочь, — испугалась. Вдруг, как будто из тучи упал никому неведомый и в родню полез. Разве эдак-то бывает? Помню, говорит он, а я
гляжу в наглые глазищи его и
на все слова дакаю, со всем соглашаюсь, словно он меня за горло взял.
Старшая
дочь Елена, широколицая, широкобёдрая баба, избалованная богатством и пьяницей мужем, была совершенно чужим человеком; она изредка приезжала навестить родителей, пышно одетая, со множеством колец
на пальцах. Позванивая золотыми цепочками, брелоками,
глядя сытыми глазами в золотой лорнет, она говорила усталым голосом...
Вечером она подвела к постели мужа пышно одетую
дочь, Артамонов толкнул сына, парень с девушкой, не
глядя друг
на друга, взялись за руки, опустились
на колени, склонив головы, а Баймаков, задыхаясь, накрыл их древней, отеческой иконой в жемчугах.
На него
глядя, и наша вся молодежь по его следам идет, и хоть ты разрекомендуй, что это, дескать, моя жена, а это мои
дочери, — ничего не бывало!
К концу августа что-то новое появилось в мыслях Елены Петровны: медленно, как всегда, прохаживаясь с
дочерью по комнате, она минутами приостанавливалась и вопросительно
глядела на Линочку; потом, качнув головой, шла дальше, все что-то думая и соображая. Наконец решила...
Юлия сидела почти не жива;
на глазах ее навернулись слезы. Блондинка с испуганным и жалким лицом смотрела
на сестру; у нее тоже показались слезы. Марья Ивановна
глядела то
на дочь, то
на мужа. Несколько минут продолжалось молчание.
Засим:
на кого и как
глядела твоя
дочь и кто как
на нее
глядел и что она за девица, — я не говорю, а только скажу одно: ежели она выходит за Нила — туда ей и дорога!
Бессеменов(видимо, сам утратив связь своих мыслей, раздражается). Понимай… думай… затем и говорю, чтобы понимала ты! Кто ты? А однако, вот… выходишь замуж!
Дочь же моя… чего торчишь тут? Иди-ка в кухню… делай что-нибудь… Я покараулю… иди! (Поля, с недоумением
глядя на него, хочет идти.) Постой! Давеча я… крикнул
на твоего отца…
У вашгерда, где работала Зайчиха со снохою и
дочерью, сидел низенький тщедушный старичок с бородкой клинышком. Он равнодушно
глянул на меня своими слезившимися глазками, медленно отвернул полу длинного зипуна и достал из-за голенища берестяную табакерку: пока я разговаривал с Зайчихой, он с ожесточением набил табаком свой распухший нос и проговорил, очевидно, доканчивая давешний разговор.
Словом сказать, было весело, шумно; один я грустил; грустил я и потому, что намерения мои не удавались, и по непривычке к многолюдию; вина я тогда еще в рот не брал, в хороводах ходить не умел, а пуще всего мне досадно было, что все перемигивались,
глядя на меня и
на дочь пореченского священника.